Previous Entry Share Next Entry
Перс
seva_riga

Классик про англосаксов и русских

Прелюбопытно, однако, оторвавшись от круглосуточной публицистики ХХI века, взять в руки томик Гончарова, открыть "Фрегат Паллада" и прочитать у классика его мнение о "наших западных партнерах", а также его сравнение жизни джентельмена в Британии и России полтора века назад:


Британия:

"Замечу, между прочим, что всё здесь стремится к тому, чтоб устроить образ жизни как можно проще, удобнее и комфортабельнее. Сколько выдумок для этого, сколько потрачено гения изобретательности на машинки, пружинки, таблицы и другие остроумные способы, чтоб человеку было просто и хорошо жить! Если обстановить этими выдумками, машинками, пружинками и таблицами жизнь человека, то можно в pendant к вопросу о том, «достовернее ли стала история с тех пор, как размножились ее источники» — поставить вопрос, «удобнее ли стало жить на свете с тех пор, как размножились удобства?»

Новейший англичанин не должен просыпаться сам; еще хуже, если его будит слуга: это варварство, отсталость, и притом слуги дороги в Лондоне. Он просыпается по будильнику. Умывшись посредством машинки и надев вымытое паром белье, он садится к столу, кладет ноги в назначенный для того ящик, обитый мехом, и готовит себе, с помощью пара же, в три секунды бифштекс или котлету и запивает чаем, потом принимается за газету. Это тоже удобство — одолеть лист «Times» или «Herald»: иначе он будет глух и нем целый день.

Кончив завтрак, он по одной таблице припоминает, какое число и какой день сегодня, справляется, что делать, берет машинку, которая сама делает выкладки: припоминать и считать в голове неудобно. Потом идет со двора. Я не упоминаю о том, что двери перед ним отворяются и затворяются взад и вперед почти сами.

Ему надо побывать в банке, потом в трех городах, поспеть на биржу, не опоздать в заседание парламента. Он всё сделал благодаря удобствам. Вот он, поэтический образ, в черном фраке, в белом галстухе, обритый, остриженный, с удобством, то есть с зонтиком под мышкой, выглядывает из вагона, из кеба, мелькает на пароходах, сидит в таверне, плывет по Темзе, бродит по музеуму, скачет в парке!

В промежутках он успел посмотреть травлю крыс, какие-нибудь мостки, купил колодки от сапог дюка. Мимоходом съел высиженного паром цыпленка, внес фунт стерлингов в пользу бедных. После того, покойный сознанием, что он прожил день по всем удобствам, что видел много замечательного, что у него есть дюк и паровые цыплята, что он выгодно продал на бирже партию бумажных одеял, а в парламенте свой голос, он садится обедать и, встав из-за стола не совсем твердо, вешает к шкафу и бюро неотпираемые замки, снимает с себя машинкой сапоги, заводит будильник и ложится спать.

Вся машина засыпает..."

Россия:

"...Облако английского тумана, пропитанное паром и дымом каменного угля, скрывает от меня этот образ. Оно проносится, и я вижу другое. Вижу где-то далеко отсюда, в просторной комнате, на трех перинах, глубоко спящего человека: он и обеими руками, и одеялом закрыл себе голову, но мухи нашли свободные места, кучками уселись на щеке и на шее.

Спящий не тревожится этим. Будильника нет в комнате, но есть дедовские часы: они каждый час свистеньем, хрипеньем и всхлипываньем пробуют нарушить этот сон — и всё напрасно. Хозяин мирно почивает; он не проснулся, когда посланная от барыни Парашка будить к чаю, после троекратного тщетного зова, потолкала спящего хотя женскими, но довольно жесткими кулаками в ребра; даже когда слуга в деревенских сапогах, на солидных подошвах, с гвоздями, трижды входил и выходил, потрясая половицы. И солнце обжигало сначала темя, потом висок спящего — и всё почивал он.

Неизвестно, когда проснулся бы он сам собою, разве когда не стало бы уже человеческой мочи спать, когда нервы и мускулы настойчиво потребовали бы деятельности. Он пробудился оттого, что ему приснился дурной сон: его кто-то начал душить во сне, но вдруг раздался отчаянный крик петуха под окном — и барин проснулся, обливаясь потом.

Он побранил было петуха, этот живой будильник, но, взглянув на дедовские часы, замолчал. Проснулся он, сидит и недоумевает, как он так заспался, и не верит, что его будили, что солнце уж высоко, что приказчик два раза приходил за приказаниями, что самовар трижды перекипел.

«Что вы нейдете сюда?» — ласково говорит ему голос из другой комнаты.

«Да вот одного сапога не найду, — отвечает он, шаря ногой под кроватью, — и панталоны куда-то запропастились. Где Егорка?» Справляются насчет Егорки и узнают, что он отправился рыбу ловить бреднем в обществе некоторых любителей из дворовых людей. И пока бегут не спеша за Егоркой на пруд, а Ваньку отыскивают по задним дворам или Митьку извлекают из глубины девичьей, барин мается, сидя на постеле с одним сапогом в руках, и сокрушается об отсутствии другого.

Но всё приведено в порядок: сапог еще с вечера затащила в угол под диван Мимишка, а панталоны оказались висящими на дровах, где второпях забыл их Егорка, чистивший платье и внезапно приглашенный товарищами участвовать в рыбной ловле. Сильно бы вымыли ему голову, но Егорка принес к обеду целую корзину карасей, сотни две раков да еще барчонку сделал дудочку из камыша, а барышне достал два водяных цветка, за которыми, чуть не с опасностью жизни, лазил по горло в воду на средину пруда.

Напившись чаю, приступают к завтраку: подадут битого мяса с сметаной, сковородку грибов или каши, разогреют вчерашнее жаркое, детям изготовят манный суп — всякому найдут что-нибудь по вкусу.

Наступает время деятельности. Барину по городам ездить не нужно: он ездит в город только на ярмарку раз в год да на выборы: и то и другое еще далеко. Он берет календарь, справляется, какого святого в тот день: нет ли именинников, не надо ли послать поздравить. От соседа за прошлый месяц пришлют все газеты разом, и целый дом запасается новостями надолго. Пора по работам; пришел приказчик — в третий раз.

«Что скажешь, Прохор?» — говорит барин небрежно. Но Прохор ничего не говорит; он еще небрежнее достает со стены машинку, то есть счеты, и подает барину, а сам, выставив одну ногу вперед, а руки заложив назад, становится поодаль. «Сколько чего?» — спрашивает барин, готовясь класть на счетах.

«Овса в город отпущено на прошлой неделе семьдесят…» — хочется сказать — пять четвертей. «Семьдесят девять», — договаривает барин и кладет на счетах. «Семьдесят девять, — мрачно повторяет приказчик и думает: — Экая память-то мужицкая, а еще барин! сосед-то барин, слышь, ничего не помнит…»

— А наведывались купцы о хлебе? — вдруг спросил барин, подняв очки на лоб и взглянув на приказчика.

— Был один вчера.

— Ну?

— Дешево дает.

— Однако?

— Два рубля.

— С гривной? — спросил барин.

Молчит приказчик: купец, точно, с гривной давал. Да как же барин-то узнал? ведь он не видел купца! Решено было, что приказчик поедет в город на той неделе и там покончит дело.

— Что ж ты не скажешь? — вопрошает барин.

— Он обещал побывать опять, — говорит приказчик.

— Знаю, — говорит барин.

«Как знает? — думал приказчик, — ведь купец не обещал…»

— Он завтра к батюшке за медом заедет, а оттуда ко мне, и ты приди, и мещанин будет.

Приказчик всё мрачней и мрачней.

— Слушаю-с, — говорит он сквозь зубы.

Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда всё утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил.

— Ну, что еще? — спрашивает барин. Но в это время раздался стук на мосту. Барин поглядел в окно. «Кто-то едет?» — сказал он, и приказчик взглянул. «Иван Петрович, — говорит приказчик, — в двух колясках».

— А! — радостно восклицает барин, отодвигая счеты. — Ну, ступай; ужо вечером как-нибудь улучим минуту да сосчитаемся. А теперь пошли-ка Антипку с Мишкой на болото да в лес десятков пять дичи к обеду наколотить: видишь, дорогие гости приехали!

Завтрак снова является на столе, после завтрака кофе. Иван Петрович приехал на три дня с женой, с детьми, и с гувернером, и с гувернанткой, с нянькой, с двумя кучерами и с двумя лакеями. Их привезли восемь лошадей: всё это поступило на трехдневное содержание хозяина. Иван Петрович дальний родня ему по жене: не приехать же ему за пятьдесят верст — только пообедать! После объятий начался подробный рассказ о трудностях и опасностях этого полуторасуточного переезда.

— Пообедав вчера, выехали мы, благословясь, около вечерен, спешили засветло проехать Волчий Вражек, а остальные пятнадцать верст ехали в темноте — зги Божией не видать! Ночью поднялась гроза, страсть какая — Боже упаси! Какие яровые у Василья Степаныча, видели?

— Как же, нарочно ездил. Слышали, уж он запродал хлеб. А каковы овсы у вас?

И пошла беседа на три дня.

Дамы пойдут в сад и оранжерею, а барин с гостем отправились по гумнам, по полям, на мельницу, на луга. В этой прогулке уместились три английские города, биржа. Хозяин осмотрел каждый уголок; нужды нет, что хлеб еще на корню, а он прикинул в уме, что у него окажется в наличности по истечении года, сколько он пошлет сыну в гвардию, сколько заплатит за дочь в институт. Обед гомерический, ужин такой же. Потом, забыв вынуть ключи их тульских замков у бюро и шкафов, стелют пуховики, которых достанет всем, сколько бы гостей ни приехало. Живая машина стаскивает с барина сапоги, которые, может быть, опять затащит Мимишка под диван, а панталоны Егорка опять забудет на дровах.

Что же? среди этой деятельной лени и ленивой деятельности нет и помина о бедных, о благотворительных обществах, нет заботливой руки, которая бы… Мне видится длинный ряд бедных изб, до половины занесенных снегом. По тропинке с трудом пробирается мужичок в заплатах. У него висит холстинная сума через плечо, в руках длинный посох, какой носили древние. Он подходит к избе и колотит посохом, приговаривая: «Сотворите святую милостыню». Одна из щелей, закрытых крошечным стеклом, отодвигается, высовывается обнаженная загорелая рука с краюхою хлеба. «Прими, Христа ради!» — говорит голос. Краюха падает в мешок, окошко захлопывается. Нищий, крестясь, идет к следующей избе: тот же стук, те же слова и такая же краюха падает в суму. И сколько бы ни прошло старцев, богомольцев, убогих, калек, перед каждым отодвигается крошечное окно, каждый услышит: «Прими, Христа ради», загорелая рука не устает высовываться, краюха хлеба неизбежно падает в каждую подставленную суму.

А барин, стало быть, живет в себя, «в свое брюхо», как говорят в той стороне? Стало быть, он никогда не освежит души своей волнением при взгляде на бедного, не брызнет слеза на отекшие от сна щеки? И когда он считает барыши за не сжатый еще хлеб, он не отделяет несколько сот рублей послать в какое-нибудь заведение, поддержать соседа?

Нет, не отделяет в уме ни копейки, а отделит разве столько-то четвертей ржи, овса, гречихи, да того-сего, да с скотного двора телят, поросят, гусей, да меду с ульев, да гороху, моркови, грибов, да всего, чтоб к Рождеству послать столько-то четвертей родне, «седьмой воде на киселе», за сто верст, куда уж он посылает десять лет этот оброк, столько-то в год какому-то бедному чиновнику, который женился на сиротке, оставшейся после погорелого соседа, взятой еще отцом в дом и там воспитанной.

Этому чиновнику посылают еще сто рублей деньгами к Пасхе, столько-то раздать у себя в деревне старым слугам, живущим на пенсии, а их много, да мужичкам, которые то ноги отморозили, ездивши по дрова, то обгорели, суша хлеб в овине, кого в дугу согнуло от какой-то лихой болести, так что спины не разогнет, у другого темная вода закрыла глаза.

А как удивится гость, приехавший на целый день к нашему барину, когда, просидев утро в гостиной и не увидев никого, кроме хозяина и хозяйки, вдруг видит за обедом целую ватагу каких-то старичков и старушек, которые нахлынут из задних комнат и занимают «привычные места»! Они смотрят робко, говорят мало, но кушают много. И Боже сохрани попрекнуть их «куском»! Они почтительны и к хозяевам, и к гостям.

Барин хватился своей табакерки в кармане, ищет глазами вокруг: один старичок побежал за ней, отыскал и принес. У барыни шаль спустилась с плеча; одна из старушек надела ее опять на плечо да тут же кстати поправила бантик на чепце. Спросишь, кто это такие? Про старушку скажут, что это одна «вдова», пожалуй назовут Настасьей Тихоновной, фамилию она почти забыла, а другие и подавно: она не нужна ей больше. Прибавят только, что она бедная дворянка, что муж у ней был игрок или спился с кругу и ничего не оставил. Про старичка, какого-нибудь Кузьму Петровича, скажут, что у него было душ двадцать, что холера избавила его от большей части из них, что землю он отдает внаем за двести рублей, которые посылает сыну, а сам «живет в людях».

И многие годы проходят так, и многие сотни уходят «куда-то» у барина, хотя денег, по-видимому, не бросают. Даже барыня, исполняя евангельскую заповедь и проходя сквозь бесконечный ряд нищих от обедни, тратит на это всего каких-нибудь рублей десять в год. Вот на выборах, в городе, оно заметно, куда деньги идут.

Кончились выборы: предводитель берет лист бумаги и говорит:

«Заключимте, милостивые государи, наши заседания посильным пожертвованием в пользу бедных нашей губернии да на школы, на больницы», — и пишет двести, триста рублей. А наш барин думал, что, купив жене два платья, мантилью, несколько чепцов, да вина, сахару, чаю и кофе на год, он уже может закрыть бумажник, в котором опочил изрядный запасный капиталец, годичная экономия. А вот тут вынимается сто рублей: стыдно же написать при всех двадцать пять, даже пятьдесят, когда Осип Осипыч и Михайло Михайлыч написали по сту.

«Теперь, кажется, всё», — думает он. Вдруг у губернатора вечером губернаторша сама раздает гостям какие-то билеты. Что это такое? Билеты на лотерею с балом, спектаклем в пользу погоревших семейств. Губернаторша уж двоих упрекнула в скупости, и они поспешно взяли еще по нескольку билетов. За этим некуда уже тратить денег, только вот остался иностранец, который приехал учить гимнастике, да ему не повезло, а в числе гимнастических упражнений у него нет такой штуки, как выбираться из чужого города без денег, и он не знает, что делать. Дворяне сложились помочь ему добраться домой; недостает ста рублей: поглядывают на нашего барина… И вот к концу года выходит вовсе не тот счет в деньгах, какой он прикинул в уме, ходя по полям, когда хлеб был еще на корню… Не по машинке считал!..."

Гончаров (Фрегат "Паллада")



promo seva_riga april 9, 2016 20:26 90
Buy for 500 tokens
В продолжение материала Юли Бражниковой " Друг моего врага", в котором автор обозначила актуальную проблему управляемого роста русофобии в сопредельных с Россией государствах, предлагаю вашему вниманию собственный вариант контрповедения, отвечающий на вопрос "Что делать?".…

  • 1
Это вообще лучшее произведение Гончарова (на мой взгляд). Мне там сильно понравились ещё два момента. Рассуждение про китайцев, не скажу дословно, но что-то типа - не может не стать великим такой народ, трудолюбивый, упорный и талантливый. А вот и дословно: "В Индии чай нехорош"))

Буковок много. Но вот блин - так хорошо показано отличие нас от них! Дорогие женщины, собирающиеся замуж за иностранца, а также все наши люди, собирающиеся на ПМЖ туда - учите это. Всякие гей-парады, толерантность и прочее - это еще не самое страшное. Это все следствие. Мы разные по сути, по системе.

Живет Россия по своим законам)) у японцев тоже свои тараканы ну или осьминоги в голове)

Хорошо так с утра Гончарова! Про Штольца: он распускал зонтик, пока шел дождь, то есть страдал, пока длится скорбьЮ.

не понятно какой всё-таки вывод
то ли у нас нет членов парламента, которые в столицах живут с будильниками
то ли у них нет помещиков, живущих в глуши ..

а так-то да, тёплое с мягким оно завсегда удобнее сравнивать

Вообще то говоря, сравнение не совсем верно – сравнивается городской житель (причем живущий в столице тогдашнего хай-тека) и сельский житель.
Более корректным было бы сравнить быт, к примеру, по Конан-Дойлю и Гиляровскому.

Говоря нынешним языком, "выборка нерепрезентативна".
Вот это место: "Ему надо побывать в банке, потом в трех городах, поспеть на биржу, не опоздать в заседание парламента"
- означает, что мы видим быт ВЫСШЕЙ АРИСТОКРАТИИ, а не "среднего англичанина".
Ну и про "ящик с мехом для ног за завтраком" означает, на мой вгляд, всегдашнее английское скупердяйство на отоплении.

Так ведь и барин-то показан русский отнюдь не средний, а богатый.
Показано два деловых человека: английский и русский. И пусть даже английская жизнь утрированно (ведь пар-то для разогрева бифштексов кто-то готовит? не машины же, в самом деле?), но по сути верно: пустой холодный особняк, заранее заготовленная пища-полуфабрикат... Особо умиляют двери, открывающиеся при его подходе к ним "почти сами". В этом "почти" видится некая загадка: кто их открывает? сам хозяин или все же дворецкий?

Я бы не сильно верила, но у Честертона есть детектив про человеку-невидимку (почтальона), где прямо говорится, что обслуга для английского среднего и высшего класса - это недо-люди, даже на лица которых смотреть не принято и при катастрофах типа "Титаника" их преспокойно можно всех чохом утопить, не заморачиваясь.

Все равно, несопоставимого масштаба фигуры.
Или аристократ, член парламента (то есть "сэр"?), или местечковый барин, пусть и богатый.
По уму надо сравнивать с каким-нибудь английским помещиком из захолустного Сослбери, который в Лондон выбирается по большим праздникам подивиться на пятиэтажные каменные дома, и любимым развлечением которого является травля лис борзыми всей толпой по полям крестьян... Вот только туда наверное Гончарова не занесло.

PS: да и вот это "посетил до обеда три города" тоже как бы характеризует масштабы окружающей этого аристократа территории.

PPS: а вот насчёт "почти сами собой открывающиеся двери" - живо представляются зашуганные слуги, прячущиеся чтобы барину на глаза не попасться, не оскорбить взор...

Edited at 2016-10-03 01:03 am (UTC)

Как уже было сказано выше, теплое с мягким. Мимо. Вообще мимо.

Не скажу про наглосакса....не в курсе....А вот про нашего "обломова" скажу точно: -Это показана жизнь ничтожно малой части нашего народа....процентов 10 .....не больше.....все остальные добывали свой кусок хлеба в поту и в труде от зари до зари.....

А эти......"обломовы"....якобы управляя нами.....якобы жили.....а фактически- тунеядцами.....

Боюсь, вы невнимательно прочитали отрывок. Это не из "Обломова", это из "Фрегата "Паллада".
Барин, который тут описан, очень много работает, просто он работает иначе, чем английский деловой аристократ. И даже благотворительность его совершенно иная: не одноразовая в какой-то анонимный фонд (то есть кому пойдет его взнос, описанный там английский лорд не знает вообще), а по конкретным целевым адресам. Фактически на нем держится жизнь очень многих людей.
Что очень хорошо дополняется Энгельгардтовскими "Письмами из деревни" - барин в своем лице совмещал и местный сельский ломбард, где займ брался продуктами, а отдавался потом отработками, и пенсионный фонд для тех, кому не на кого было расчитывать, кроме как на доброту людскую.

Вы говорите об исключениях. А я о правилах. И тут ошибок=нет.

Исключение как раз Обломов. А остальные делились на две категории: либо занимались делами сами (как описано здесь, и наличие управляющего тому не помеха), либо полностью бросали дела на управляющего, и тогда разорялись с разной скоростью.
Вспомните знаменитое пушкинское "на чужой манер хлеб русский не родится". Меня всегда интересовал вот этот "чужой манер". В чем он состоял? Поля пахались теми же лошадьми, работали те же люди... Загадка! которую нам в школе никогда даже не пытались разъяснить ни на каких уроках.

Вспомним также семью Лариных из "Евгения Онегина" , где мать Татьяны "потом хозяйством занялась, привыкла и довольна стала." - то есть барыня лично отслеживала ход работ в поместье.

Вспомним, наконец, последствия отмены крепостного права - всеобщую нищету пореформенной деревни, хотя у помещиков в руках еще очень долго оставались в руках все производственные фонды и даже рычаги давления долгое время сохранялись - но процесс разорения дворянства принял стремительные формы, конечным результатом которого стало появление многочисленных "бесприданниц" типа Ларисы из одноименной пьесы Островского.
Кстати, Салтыков-Щедрин в "Губернских очерках" также пишет о резком упадке сельхозпроизводства, что отразилось и на городе (ухудшение продуктов питания).

И если вернуться к Энгельгарду, то мы имеем все то же - процветать остались те господа-помещики, которые постарались сохранить вот именно эти, описанные здесь у Гончарова отношения: барин держит в голове заботы всего подвластного ему населения, в том числе и из окружающих поместье бывших его деревень. То есть продолжает исполнять функции и ломбарда, и центра экстренной помощи при массовом голоде, не забывая при этом и о собственных интересах.

Судя по тому, что "наглосакс" в течение обычного дня посещает парламент - он представляет вообще от силы несколько сот человек из всего населения Англии, то есть ничтожную долю процента.

Насколько я припоминаю (поправьте меня, если я заблуждаюсь), то в палату лордов (те самые доли процента) входили лица, владевшие наследственными поместьями, причем по праву майората, то есть старший сын получал все поместье целиком (оно не делилось), и жил он не с должности, а как раз с доходов от этого поместья.

То есть либо мы имеем описание двух лиц, стоящих на одной социальной лестнице в равных позициях. Либо Гончаров чего-то перепутал, и нарисовал нам не лорда, а буржуа из палаты общин, приобретшего себе каким-то образом пустой дворец разорившегося аристократа (для Лондона оч-чень дорогое приобретение!!!), и пытающегося обходиться минимумом слуг.
Что подчеркивается упоминанием выгодной продажи упомянутым господином каких-то одеял на бирже и фразой "слуги дороги в Лондоне".

Любопытно, кстати, что это за "машинка", "которая сама делает выкладки: припоминать и считать в голове неудобно". Компьютеров тогда абсолютно точно не существовало!
Не мог упомянутый персонаж и ежедневно объезжать по три города. То есть в любом случае перед нами достаточно фантастическое описание быта мелкого человечка, чьи возможности раздуты до возможностей аристократа, что далеко не одно и то же, а как обычно: либо - либо.

В общем, мне это очередной фантастический перл нашего современного либерала напомнило о Западной Европе, как там у них все зашибись по сравнению с "этой Рашкой", а на деле оказывается, что там жестко экономят на отоплении и еде, купаются всей семьей в одной и той же воде в ванне и не все имеют возможности даже руки толком сполоснуть от мыла.

До строительства путевой канализации во второй половине XIX века Лондон задыхался от собственных испражнений и бытовых отходов, Несомненно, ее появление было великим шагом вперед в механизации процессов быта, но не настолько, чтобы все было так, как описал Гончаров - он явно был введен в заблуждение своими информаторами.

Ведь до массового применения электричества в отоплении и освещении Лондон ежегодно весь холодный сезон жестоко страдал от дыма и смога, и Конан-Дойл свидетель, что было так вплоть до начала века XX. И сколько я ни читала оригинальных английских авторов, но ничего подобного гончаровской фантазии мне у них не попадалось.

"Машинка" - это арифмометр.

В сети есть замечательная книга безвременно ушедшего из жизни Светозара Чернова "Бейкер-стрит и окрестности", где описывается быт Лондона конца 19-го века, причем с множеством аутентичных рисунков того времени.

Edited at 2016-10-03 03:17 pm (UTC)

Я догадалась, что арифмометр, потому что держала этот дивайс в руках году так в 1970-м. И как раз поэтому знаю, что выполнял он только примитивные 4 действия как максимум, и абсолютно был непригоден для припоминания и удерживания промежуточных результатов. Так, приспособление для тех, кто нашими бухгалтерскими счетами плохо владел.

Тогда возможен другой вариант: универсальная машина Ч.Бэббиджа. )

Не проканает. К времени написания книги "Фрегат Паллада" (1852-58гг) универсальная машина Ч.Бэббиджа находилась только в стадии разработки или опытных образцов, то есть она априори не была в широком доступе для использования деловыми людьми.

Так что же: наш классик опередил Ж.Верна в своих фантазмах? )))

Получается, что да. Хотя не исключена возможность, что кто-то из английской мелкоты его разыграл, выдав за свершившееся то, чего еще и близко не было в те времена.

Обычный бумажный органайзер, увиденный приезжим русским. Не?

Можно было бы проявить доверчивость и поломать голову, если бы дальше в комплекте не следовало "Ему надо побывать в банке, потом в трех городах, поспеть на биржу, не опоздать в заседание парламента."
Мой жизненный опыт говорит, что это абсолютно невозможно даже сейчас, если перемещаться вживую, конечно. Даже без трех городов затруднительно с учетом утренних дел с чтением газеты на нескольких страницах и подведением сальдо (цифровых выкладок), и то при условии, что и банк, и биржа расположены рядом с парламентом и не слишком далеко от его особняка.

Если же прибавить к этому разные иные дела, которые были "в промежутке", то образ одного-единственного делового англичанина даже в собирательном виде не получается - разве что он делиться на десяток частей умеет с утра пораньше, чтобы вечером снова в одно тело смонтироваться.

А если сделать скидку на "английские города"? Пару остановок на электричке - это в новом исчислении - пятнадцать-двадцать минут, плюс пять минут на таксисте (извозчике)..

У меня есть опыт перемещений по Москве в поисках работы. Так вот, даже имея на руках конкретные адреса бюро по найму или организаций, больше одной точки посетить не удавалось почти никогда, две точки - это был максимум и то не каждый раз.
Он же не круиз делал, этот воображаемый англичанин, а по делу заходил, и расписание поездов (даже если они уже были) под него не подстраивалась.

Лошадные кэбы перемещались отнюдь не со скоростью такси советского периода, их требовалось ловить (на что уходило время), либо выкладывать большие деньги за то, чтобы кучер дожидался, пока седок обделает намеченные в данной точке дела. Возьмите план Лондона с окрестностями того времени, наложите на него план современного разросшегося Лондона с расстояниями, и вы сами убедитесь - не сходится.

Москва в транспортном смысле чудовищный город. Надо бы карту Лондона тех лет глянуть. Вот скажем в Серой ленте писателя Конан-Дойля герои могли за один день несколько раз туда-сюда смотаться. Послать-получить телеграмму. Меня, привыкшего к московской бестолковости это всегда удивляло.

Тоже вариант. )

  • 1
?

Log in

No account? Create an account